Наброски к воспоминаниям
Асафьев огорчался, что его чтут как учёного, но недооценивают как композитора. Дмитрий Покровский хотел официального признания в качестве музыковеда. Он решил поступать в аспирантуру нашего института – Института искусствознания в Козицком. И просил меня стать руководителем. Слава его ансамбля уже вышла за пределы страны и я не очень понимал, зачем ему нужна кандидатская степень. Но как сумел помог.
Надо было представлять вступительный реферат, а Митя тянул. Наконец, в ночь накануне экзамена он был заперт мной на кухне. И написал реферат. Увлекательный и убедительный. И был зачислен.
На роль научного руководителя пригласили Евгения Владимировича Гиппиуса. К сожалению, диссертация не состоялась. У Покровского не хватало для неё времени.
Немногие статьи и довольно частые выступления на конференциях и семинарах говорили о его бесспорном исследовательском потенциале. Потенциал реализовался. Но не в сухой диссертационной форме, а в живом и динамично развивающемся деле. То, что со стороны казалось метаниями и ощущалось как психологический дискомфорт, оборачивалось постоянными поисками и феерическими находками. В ансамбле ставился глубинный научный эксперимент, пусть иной раз и импровизированный. Это был своего рода прорыв в культуре, прорыв в понимании народной музыки.
Асафьев никогда не стал бы Асафьевым, не будь у него композиторского слышания. Многогранный музыкантский талант Дмитрия Покровского умножался аналитическим темпераментом.
* * *
Я был и остаюсь убеждённым почитателем того, что принёс Дмитрий Покровский, хотя направление, заданное фольклорному движению его ансамблем, переживает теперь (не один я так считаю) "кризис жанра".
За годы наших встреч было немало такого, что не забывается. И не только приятного. В наших отношениях не было идиллии. Да и не могло быть. Слишком бурной была среда, в которой мы существовали. Противник был общий – обросшие мхом представления о фольклорной реальности. Но фронты наши не всегда совпадали. Не всегда позиция Покровского была безоглядно смелой, такой, какой она стала к концу жизни. Поначалу, когда ансамбль существовал под крылом Фольклорной комиссии Союза композиторов РСФСР, отношения с которой у нашей Всесоюзной комиссии не были безоблачными, случались досадные моменты. В моём понимании, разумеется.
Однажды, после фольклорного концерта во Всесоюзном Доме композиторов на Неждановой, уборщица подобрала скомканный черновик письма: "...Мы не можем умолчать об инциденте, происшедшем 25.XI уже после окончания концерта, после того, как уехали в гостиницу 120 исполнителей и все мы, ответственные за проведение концерта. Около 11-ти часов вечера, без какого-либо согласования с Фольклорной комиссией и с администрацией Дома композиторов, музыковед Э.Е. Алексеев самовольно задержал выступавшего в концерте якутского певца, одел его в специально привезённый ритуальный костюм, вручил бубен и предложил представить на сцене шаманское камлание со всеми присущими этому обряду атрибутами. Часть публики, не успевшая одеться, вернулась из гардероба в зал, где и состоялось, как объявил Э.Алексеев, 'третье отделение концерта'. Обо всем этом мы узнали лишь на следующий день. Мы выразили Э.Алексееву свой протест, заявив, что его действия находятся в вопиющем противоречии с темой концерта, посвященного 60-летию Октябрьской революции...". Письмо ушло в Секретариат Союза композиторов с подписями Е. Гиппиуса и, что было для меня полной неожиданностью, Д. Покровского. Я думаю, подпись была вынужденной и понадобилась для придания письму большего веса, но... факт остаётся фактом. Соперничество комиссий не всегда направляло нас к общим целям. Порой оно мешало их достигать.
Как и в истории с поступлением в аспирантуру, у Мити было, мне кажется, чувство неловкости передо мной и он несколько раз порывался сказать об этом. Я отшучивался. Я был и сейчас продолжаю оставаться благодарным ему за вдохновенные порывы, которые нас объединяли.
Одним таким порывом была совместная с ним и с Леонидом Переверзевым статья "Фольклор – не предмет для ностальгии". Её идеи родились за домашним столом у режиссёра Виктора Исаевича Новацкого, которого называли "хранителем вертепа". Статья появилась в очень смелом по тем временам журнале "Декоративное искусство СССР" (1981, № 8). Этим мы были обязаны энтузиазму редакторов – Ирины Павловны Уваровой и Адели Дмитриевны Сапаровой.
Митя говорил тогда, что, в отличие от композиторской музыки, где можно исполнять произведения, которые в жизни никому не нужны, внутри фольклорной культуры нет такого института, который бы хранил и распространял её вопреки жизненным потребностям. А ведь в этом, собственно, и заключалась задача Покровского и тех, кто за ним шёл, – создать институцию, которая оживляла бы порождающие механизмы устной культуры. И при этом Митя полемически объявлял процесс включения в фольклорную культуру безусловно бессознательным, таким, в котором многое и невозможно ухватить сознанием.
Я восторженно с ним соглашался, хотя и отмечал скептически, что именно поэтому ансамбль обречён на постоянное обновление, на ежечасное преодоление неумолимой логики развития концертирующей труппы, на то, чтобы непостижимым образом достигать недостижимую цель – жить как фольклорное образование внутри академической культуры. И ещё я утверждал и сейчас повторю, что ансамбль Покровского – это революционизирующая попытка перевести саму музыкальную фольклористику в план продуктивного эксперимента.
Как бы Покровский не противопоставлял народную музыку композиторскому творчеству, он сам чем дальше, тем смелее в него врывался. И с этим связано у меня другое неизгладимое впечатление – исполнение камерной оратории Нателы Сванидзе "Пирасмани". Это было в концерте "Композитор и фольклор" в марте 1975 года. Оба мы – и я и Митя – были увлечены этой музыкой. До сих пор по спине пробегают мурашки, когда в памяти звучит неповторимый голос Гурама Сагарадзе с пронзительными строками Заболоцкого: "Жил в Грузии Мастер, Он счастья не знал...". И ансамбль вступал в напряженно-сложном, поистине грузинском аккорде... Потом была блистательная "Свадебка" Стравинского, было сотворчество Покровского с молодыми ищущими композиторами.
И ещё были Пленумы комиссии, были отчётно-экспедиционные сессии и всесоюзные семинары молодых фольклористов. Был семинар, специально посвящённый исполнительству в фольклоре. Одной из кульминаций этого семинара стало выступление руководимого Дмитрием Ансамбля русской песни...
Даже там, где инициатива исходила не от него, участие Покровского – с его экспериментальным ансамблем или без – вдохновляло и оставалось незабываемым.
1 Статья была подготовлена для сборника памяти Дмитрия Покровского, но не была опубликована. Вероятно, не вписалась.